Рассказы о Бааль-Шем-Тове (The Fire and the Wood)

978-5-7516-0940-5, 978-5-9953-0107-3;
2011
605 стр.
434 грамм
Впервые на русском языке вышел сборник новелл Агнона — великого писателя, Нобелевского лауреата, —  которые посвящены деяниям одного из величайших еврейских мистиков, основателя хасидизма Бааль-Шем-Това (Бешта).  Агнон не раз говорил о своей особой любви к Бешту. Но привлекал его не исторический Бешт — рабби Исраэль бен Элиэзер (ок. 1700 — 1760), изучением жизни и деятельности которого занимаются академические исследователи, а герой хасидского фольклора — мистик и чудотворец, один из величайших духовных учителей в еврейской истории, самой своей жизнью стерший границы между физической реальностью и духовным переживанием. Судьба «Рассказов о Бааль-Шем-Тове» сложилась драматически. Подготовленная к печати книга сгорела вместе с домом писателя. Впоследствии Агнон частично восстановил свои записи, но опубликованы они были спустя много лет после его смерти. Творчество Агнона отличают тонкая нюансировка в передаче постоянно меняющихся жизненных обстоятельств героев, их страстей, поэтические отступления и едкая сатира. С юности Агнон испытывал огромный интерес к хасидским рассказам, считая их высочайшим литературным достижением.  Писатель всегда воспринимал свое литературное творчество как религиозное служение и, обращаясь к читателям, сколь бы то ни было далеким от религии, ощущал себя в первую очередь хасидским рассказчиком.

В наличии

рецензия на букнике

Взгляд частного человека

Среди книг, которые я взял с собой прочитать летом в деревне, были «Рассказы о Бааль-Шем-Тове» Агнона. Предметом моего интереса являлся автор. О ее герое, легендарном праведнике и чудотворце Беште, я читал прежде. Специально заниматься им не собирался, образа, встающего из «Хасидских историй» Бубера и характеристик Гершома Шолема было довольно. А за Агнона принимался несколько раз, в отрывочных переводах на русский, появившихся после присуждения ему Нобелевской премии в 1966 году, и в более основательных — на английский. Те и другие как будто уходили между пальцев, оставляя меня с пустыми руками. Чем больше читал, тем сильнее было ощущение значительности, выражавшееся не то в недоговоренности, не то в сказанном словно бы невпопад, однако подтвердить это ощущение я ничем конкретным не мог. Он был какой-то «неправильный» писатель, его вещи нельзя было включить в жанр, подогнать под рубрику. Однажды в разговоре с Дмитрием Сегалом, проницательным исследователем литературы, крупным филологом, я осторожно, неуверенно, со многими оговорками спросил, не кажется ли ему, что если при переводе подобрать верный словарный, синтаксический, словом, стилистический ключ, то Агнон по-русски зазвучал бы сопоставимо с Андреем Платоновым. И Сегал эту ни на чем, кроме как интуиции, не основанную догадку немедленно и, как мне показалось, горячо поддержал.

отзывы