The Fire and the Wood

978-5-7516-0940-5, 978-5-9953-0107-3;
2011
605 pages
434 gr.

For the first time in Russian novels out of Agnon - a great writer, Nobel laureate - who are devoted to one of the greatest acts of Jewish mystics, the founder of Hasidism, Baal Shem Tov (Beshta). Agnon has repeatedly talked about his special love for Besht. But it drew no historical Besht - Rabbi Yisrael ben Eliezer (ca. 1700 - 1760), studying the life and activities which are engaged in academic researchers and Hasidic folk hero - a mystic and miracle worker, one of the greatest spiritual teachers of Jewish history, most of his life the erased boundary between physical reality and spiritual experience. The fate of "Tales of the Baal Shem Tov," has developed dramatically. Prepared for publication the book was burned along with the house of the writer. Subsequently, Agnon partially regained his record, but they were published many years after his death. Creativity distinguish subtle nuances of Agnon in the transfer of ever-changing life circumstances of the characters, their passions, and poetic digressions and caustic satire. From his youth Agnon had a great interest in Hasidic tales, including their highest literary achievement. The writer always viewed his literary work as a religious service, and turning to the readers, how else distant from religion, felt primarily Hasidic storyteller.

In Stock

Booknik's Review

Взгляд частного человека

Среди книг, которые я взял с собой прочитать летом в деревне, были «Рассказы о Бааль-Шем-Тове» Агнона. Предметом моего интереса являлся автор. О ее герое, легендарном праведнике и чудотворце Беште, я читал прежде. Специально заниматься им не собирался, образа, встающего из «Хасидских историй» Бубера и характеристик Гершома Шолема было довольно. А за Агнона принимался несколько раз, в отрывочных переводах на русский, появившихся после присуждения ему Нобелевской премии в 1966 году, и в более основательных — на английский. Те и другие как будто уходили между пальцев, оставляя меня с пустыми руками. Чем больше читал, тем сильнее было ощущение значительности, выражавшееся не то в недоговоренности, не то в сказанном словно бы невпопад, однако подтвердить это ощущение я ничем конкретным не мог. Он был какой-то «неправильный» писатель, его вещи нельзя было включить в жанр, подогнать под рубрику. Однажды в разговоре с Дмитрием Сегалом, проницательным исследователем литературы, крупным филологом, я осторожно, неуверенно, со многими оговорками спросил, не кажется ли ему, что если при переводе подобрать верный словарный, синтаксический, словом, стилистический ключ, то Агнон по-русски зазвучал бы сопоставимо с Андреем Платоновым. И Сегал эту ни на чем, кроме как интуиции, не основанную догадку немедленно и, как мне показалось, горячо поддержал.

Reviews